Главные идеи Джордана Питерсона: философский срез

Центральные идеи Джордана Питерсона: философский срез

ВВЕДЕНИЕ

История человека – это чреда последовательной смены эпох. В настоящий момент, человечество живет в эпохе постмодерна, в условиях отрицания любого дискурса, в ситуации отсутствия единых правил общежития. Это очень важно понять и осознать, потому что невозможно по достоинству оценить идеи Д. Питерсона, без необходимого контекста. Иначе говоря, ценность его идей заключается в своевременности и актуальности.

Для того чтобы понять в чем именно заключается своевременность и актуальность его идей, для начала необходимо дать краткую, но объемную характеристику постмодернизму: обозначить его истоки и охарактеризовать настоящее.

Истоки постмодернизма уходят корнями к двум великим мыслителям – К. Марксу и Ф. Ницше. Маркс в своей работе «К критике Гегелевской философии права» писал, что

«религия претворяет в фантастическую действительность человеческую сущность, потому что человеческая сущность не обладает истинной действительностью. Следовательно, борьба против религии есть косвенно борьба против того мира, духовной усладой которого является религия.…Религия — это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа.…Критика религии освобождает человека от иллюзий, чтобы он мыслил, действовал, строил свою действительность как освободившийся от иллюзий, как ставший разумным человек»[9].

Борьба против религии, критика, как освобождение от иллюзий, человеческая сущность, не обладающая истинной действительностью, но самое главное – борьба с угнетением, – вот тот культурный код, который перешел от Маркса в эпоху постмодерна. Развивая мысль Маркса, можно сказать, что не только религия угнетает человека, но и любая другая духовная услада (иллюзия), отсюда и поиски угнетенных групп, которые нужно защищать и которым нужно помогать.

Ницше идет значительно дальше Маркса, проясняя то, что позже назовут «рационализацией действительности» в психологии:

«мы хотим иметь основание того, что чувствуем себя так-то и так-то…Нам никогда не бывает достаточно просто лишь установить факт, что мы чувствуем себя так-то и так-то: мы допускаем этот факт — сознаем его — лишь тогда, когда дали ему нечто вроде мотивировки. — Воспоминание, начинающее действовать в таких случаях без нашего ведома, приводит прежние состояния подобного рода и сросшиеся с ними каузальные толкования — не их причинность. Конечно, вера в то, что представления, что сопровождающие явления сознания были причинами, также всплывает благодаря воспоминанию. Так возникает привычка к известному причино-толкованию, которая в действительности затрудняет исследование причины и даже исключает его» [10].

Причины не познаются чувственным образом, они доступны только в результате рационального мышления, только ему доступно «причино-толкование», поэтому Ницше атакует сверхчувственность в лице каузальности и причинности, считая их основанием фактической действительности. Рациональность и разум – вот в чем Ницше видит корень проблемы, затрудняющий понимание действительности. Саму проблему Ницше называет «проблемой Сократа», говоря, что, подчинив разуму инстинкты, Сократ сделал из него тирана[10]. Из «проблемы Сократа» выросла почти вся континентальная философия, суть которой было спасение человека от иллюзий и фантомов, вызванных ложными толкованиями. Логика этих рассуждений такова: культура создана разумом; разум – тиран; тирания — это плохо, от неё нужно избавляться; отсюда – борьба с культурой, как с угнетающей структурой.

Эту мысль хорошо выразил Хилари Патнэм, в своей беседе с Джованно Барадори:

«Думаю, что немецкая философия, уже со времени немецкого идеализма, вынашивала идею философии как искупления. Думаю, почти каждый немецкий философ приписывает философии некоторую миссию спасения… над французскими философами всецело довлеет идея политики, которая мне очень не нравится: политики разносить все в пух и прах в надежде, что, может быть, появится что-нибудь хорошее. В Германии именно в результате такого рода политики к власти пришел Гитлер, поэтому я искренне рад, что французские философы имеют не больше влияния, чем они имеют. Я имею в виду тех, кто считает нашу культуру столь репрессивной, что она должна быть разрушена, и надеются получить на ее руинах что-то лучшее» [2. С.208].

Это стремление к освобождению, поиск всего репрессивного, угнетающего, это и есть контуры проживаемой нами эпохи – постмодернизма. Её главные признаки раздробленность, отсутствие истины, ответственность метафизики за иллюзии:

«Сегодня, — пишет Лиотар, — мы являемся свидетелями раздробления, расщепления „великих историй“ и появления множества более простых, мелких, локальных „историй-рассказов“»[7. С.213].

Философия перестает создавать универсальные концепции и становится орудием разрушения «иллюзий». Любой поиск истины неизбежно заканчивается разочарованием. Возникает ««новая философия», которая «в принципе отрицает возможность достоверности и объективности…, такие понятия как „справедливость“ или „правота“ утрачивают своё априорное значение»[3. С.12].

В итоге, всё это приводит к тому, что «вне текста не существует ничего» [6. С. 318].

Когда вокруг нет ничего кроме текста, нет вечных идей и великих историй, когда философия становится инструментом разрушения, а рациональность источником репрессивности, когда всё предстает как иллюзия, когда человек не может стоять твердо, когда любая попытка на что-нибудь опереться обречена на провал, когда вокруг темнота и мрак, и само существование света находится под вопросом, в этот самый момент на мировой сцене появляется Джордан Питерсон. Он показывает, что и за пределами текста есть то, на что мы можем опереться, что сама репрессивность может быть иллюзией. Он дает если не всеобъемлющую концепцию, то наиболее твердое основание. Он не просто рассуждает о современном мире, об эпохе постмодернизма, он предлагает рецепты преодоления сложившихся кризисов. Поэтому кроме контекста, важны его центральные идеи, вокруг которых выстраиваются его 12 правил. К таким центрам можно отнести иерархии доминированияархетипы и смысл жизни. В соответствии с этими ценностями, статья поделена на 3 раздела, введение и заключение. И несмотря на то, что в нем нет отдельного раздела, посвященного критике постмодернизма, можно увидеть, что также, как и в книге, говоря о самых разных вещах, Питерсон вольно и невольно атакует постмодернизм, и его первая атака – название книги: «12 правил жизнипротивоядие против хаоса».

ХАОС И ПОРЯДОК

Последние 200 лет метафизика подвергалась жестокой критике, особенно это было заметно в первой половине 20 века. С одной стороны, она была атакована постмодернистами (прежде – философами подозрения) за то, что превратила рациональность в инструмент репрессий; то, что Мишель Фуко позже назвал «империализмом универсального дискурса»[15. С.189].

С другой стороны метафизика вытеснялась на периферию наукой, которая «оттеснила метафизику на задний план, создав особый — сциентистский — способ мышления и жизненной ориентации, по сей день определяющий характер европейской культуры и индустриально-технической цивилизации, ставшей теперь всемирной» [5. С.456]. Чтобы понять насколько сильно наука вытесняла метафизику, нужно оценить важность, роль и значение науки в этот период. В этом поможет хронологическая шкала научных открытий конца 18 – начала 20в.:

Центральные идеи Джордана Питерсона: философский срез., изображение №1

и резкий скачок уровня ВВП на душу населения:

Центральные идеи Джордана Питерсона: философский срез., изображение №2

Также, атмосферу научного апогея того времени можно передать апокрифической историей об отставке главы патентного бюро Великобритании, который в 1899 году подал прошение об отставке, поскольку считал, что наука уже все открыла и открывать больше нечего [12. С.287]. Это был период, когда наука стремительно захватывала все сферы человеческой жизнедеятельности, порождала великие открытия и практические изобретения.

Со времен научной революции, материалистическая наука так глубоко засела в сознании людей, что полностью поменялся взгляд на мир, сделав его полностью материалистичным. И именно в этом укоренении Питерсон видит проблему:

«Научные истины были четко сформулированы всего пятьсот лет назад …Теперь мы так научны и так решительно материалистичны, что нам трудно даже понять, что может существовать другой взгляд на мир» [1. С.75].

Согласно Питерсону, мы просто не видим ничего из того, что не соответствует нашим целям и ценностям. Свою позицию он подкрепляет множеством аргументов: показывает, как это укладывается в теорию эволюции, сверяется со священным писанием, другими культурами, но самое главное – подтверждает современными научными исследованиями в области когнитивной психологии. В частности, обосновывая вышеприведенную позицию, он приводит весьма интересное и шокирующее исследование Дэниеля Саймонса, где участники эксперимента не видят огромной гориллы посреди баскетбольного поля, если им заранее поставить цель – считать количество переданных пасов между игроками. [16].

Д. Питерсон специалист по философии религии, но что еще более важно – клинический психолог, который всю свою жизнь посвятил борьбе с депрессией, поэтому он работает не с материей, а с субъективным опытом человека, отсюда и поиск фундаментальных истин в не материальном мире:

«Научный мир материи в некотором смысле можно редуцировать до его фундаментальных составляющих элементов: молекул, атомов, даже кварков. Как бы то ни было, мир опыта тоже имеет первичные составляющие. Это необходимые элементы, взаимодействие которых определяет драматургию и вымысел. Один из них — хаос, другой — порядок, третий (а их всего три) — процесс, который происходит между ними. Он кажется идентичным тому, что современные люди называют сознанием» [1. С.76].

Роль сознания, как мы увидим дальше, пропускать через себя хаос, образуя порядок.

Питерсон говорит, что внезапно наука дала нам так много, что мы переключили весь фокус внимания на объекты её изучения и упускаем главное. Если говорить о том, что наука обозначает прогресс, который по мнению философов Нового времени ведет человечество к счастью*, то смысл, передаваемый Питерсоном можно выразить иначе: прогресс — это хорошо, но не он делает людей счастливыми. Если еще иначе: счастье скрыто не в материальных вещах. Или если упростить (непростительно сильно) до всем знакомой фразы: «не в деньгах счастье».

*об этом подробней см. Тюрдо в 3 разделе статьи

Наука воспринимает бытие как место нахождения вещей, а во главу угла ставит поиск объективной истины, но Питерсона интересует человек со своими страстями и переживаниями, его волнует наш субъективный опыт, потому что он первичен, он более важен, именно в нем скрыто само и страдание, и избавление (а что может быть важнее?):

«Субъективный опыт включает, в первую очередь, знакомые предметы, такие как деревья и облака, объективные в своем существовании, но также (и это еще важнее) эмоции и мечты, голод, жажду и боль. Именно такие вещи, переживаемые лично, являются наиболее фундаментальными элементами человеческой жизни в архаической, драматической перспективе, и их нелегко свести к чему-то отстраненному, сугубо объективному даже для современного редукционистского, материалистического ума» [1, С.75].

Тут можно выделить два момента:

Во-первых, последние слова очень важны – именно разворачиваемая перспектива опыта, передаваемая историей, позволяет нам ощутить/воспринять/пережить архетип. Если история рассказана не до конца, если смысла в ней нет, то архетип не полон (либо отсутствует вообще), и мы испытываем негодование по этому поводу. Иначе говоря, эти фундаментальные вещи нельзя передать как некий целостный объект, как, например, мы передаем другому человеку конфету или яблоко; их можно только зашифровать в истории. Все символы и образы имеют смысл, только если они являются частью историй, мифа или повествования. Он обращает наше внимание, что первые попытки объяснить мир люди осуществляли, выстраивая карты смыслов. Эти смыслы возможны только внутри историй. В истории рождается архетип, который в свою очередь выражает нечто глубинное, сидящее внутри каждого из нас:

«В «Картах смысла»*, я предположил, что великие мифы и религиозные сюжеты прошлого, особенно те, что еще передавались из уст в уста, были моральными, а не описательными по своему замыслу. Они были сфокусированы не на том, что собой представляет мир (это вопрос, который волнует ученых), а на том, как себя в этом мире должен вести человек. Я предположил, что наши предки изображали мир как сцену, как драму, а не как место, где находятся некие объекты. Я описал, как пришел к убеждению, что составными элементами мира драмы являются порядок и хаос, а не материальные вещи» [1. С.29].

*«Карты смысла» — первая книга Д. Питерсона

Во-вторых, как видно, Д. Питерсон не умаляет значения объективного мира: мира вещей и фактов, однако он подчеркивает, что эмоции, мечты, голод, жажда и боль – гораздо важнее; они существуют по-настоящему, «взять хотя бы боль — субъективную боль. Это нечто настолько реальное, что ни один аргумент против нее не выдвинешь. Все ведут себя так, будто их боль реальна — предельно, окончательно реальна. Боль имеет значение, она важнее любой материи» [1. С.76].

И если научная картина мира существует около 500 лет, то субъективный опыт более древний, поэтому он обращает свой взор во времена, когда о науке еще не слышали:

«те, кто жил в давние времена, когда фундаментальные эпосы нашей культуры еще только зарождались, были гораздо больше озабочены действиями, обеспечивавшими выживание, и интерпретировали мир таким образом, который соответствовал этой цели, а не ставили во главу угла то, что мы теперь понимаем как объективную истину. До того, как наступил рассвет научного мировоззрения, реальность толковалась иначе. Бытие понималось как место действия, а не как место нахождения вещей. Оно понималось как что-то более близкое к истории или драме. Эта история или драма проживалась, это был субъективный опыт, она проявлялась от раза к разу в сознании каждого живого человека. Это было нечто похожее на истории, которые мы рассказываем друг другу о наших жизнях и их индивидуальном значении, нечто похожее на события, которые описывают романисты, когда на страницах своих книг им удается ухватить правду существования» [1. С.75].

Возникает вопрос – как доказать то, что лежит за границами науки, то, что не объективно, то, что находится за пределами физики? Томас Гоббс во вступлении к своему великому трактату «Левиафан», говоря о человеческих страстях и переживаниях, обращает наше внимание на то, что «этого рода объекты познания не допускают никакого другого доказательства» [13. С.56], кроме как определения в самом себе того, чувствуем мы это или нет. Аналогичным образом действует и Питерсон, показывая, что архетипы переживаемого нами опыта знакомы каждому. И потому, как опыт субъективен, он сложно (или даже невозможно) поддается какому-либо точному описанию вне историй, поэтому первое знакомство с архетипами хаоса и порядка, Д. Питерсон передает через историю предательства:

«Представьте, что кого-то предал любимый, вызывавший доверие человек. Священный социальный контракт между двумя людьми грубо нарушен. Поступки говорят громче слов, и акт обмана разрушает хрупкий, заботливо выстроенный мир интимных отношений. После проявленной неверности людей обуревают ужасные эмоции: отвращение, презрение (к себе и к изменнику), вина, беспокойство, ярость и страх. Конфликт неизбежен, и результаты могут быть убийственными…Неудивительно, что люди готовы сражаться, чтобы защитить то, что спасает их от одержимости эмоциями хаоса и ужаса, а потом не дает скатиться до раздоров и склок» [1. С.33].

Итак, порядок — это то, в чем жил преданный супруг, хаос – это то, что с ним случилось после того, как он узнал об измене. Пока мы доверяем, пока мы знаем, что ожидать от другого человека, от мира, мы переживаем порядок. Мы можем прогнозировать собственные действия только в порядке, но не в хаосе. Только в порядке мы можем получать тот результат, на который рассчитываем. И мы можем прогнозировать действия других, только если находимся с ними в одной системе координат. Иначе говоря, действовать успешно могут только те люди, кто имеет общий порядок. И это очередной камень в огород постмодернизма. Хаос – это то, что происходит внезапно. Это момент, когда рушится основа порядка. Вот почему есть черная точка на белом змее.

Также как атомы являются мельчайшими элементами материального мира объектов, так и хаос с порядком являются мельчайшими и фундаментальными элементами нашего опыта, которые неразрывно связаны с нашим восприятием:

«Хаос и порядок — два наиболее фундаментальных элемента проживаемого опыта, два самых основных подразделения самого Бытия. Но это не вещи и не объекты, они так не воспринимаются. Вещи и объекты — часть объективного мира. Они неодушевленные, безжизненные. Они мертвы. С хаосом и порядком все обстоит иначе. Они воспринимаются, ощущаются и понимаются (насколько они вообще могут пониматься) как личности. Это так же характерно для восприятия, опыта и понимания современных людей, как и для восприятия, опыта и понимания их древних предков. Просто современные люди этого не замечают. Порядок и хаос не понимаются сперва объективно, как вещи или объекты, а потом персонифицировано» [1. С.80].

Д. Питерсон объясняет и механизм возникновения архетипа, опыта. Точно также как в жизни осознание приходит после, также и с архетипами, мы сначала неосознанно действовали, «а теперь стали замечать, что именно делаем. Стали использовать свои тела как инструменты для репрезентации собственных действий. Стали имитировать и драматизировать. Мы изобрели ритуал. Мы стали выражать действиями личный опыт. А потом начали рассказывать истории. Мы зашифровали в них наблюдения за своей собственной драмой. Таким образом, информация, которая поначалу была просто встроена в наше поведение, стала воспроизводиться в наших историях» [1. С.213].

Придавая своей идее всеобщий и онтологический статус, Питерсон показывает, что на протяжении всей истории и во всех «великих историях», в разном обличии были запечатлены эти фундаментальные элементы порядка и хаоса:

«Бытие в понимании даосов — это сама реальность, и она состоит из двух противоположных принципов, зачастую интерпретируемых как феминные и маскулинные или, проще говоря, женские и мужские. Как бы то ни было, в более точном понимании инь и ян — это хаос и порядок. Даосский символ — это круг, состоящий из двух змей, одна из которых расположена головой к хвосту другой. На голове черной змеи, олицетворяющей хаос, — белая точка. На голове белой змеи, олицетворяющей порядок, — черная точка» [1. С.52].

Питерсон пытается показать, что схема порядка и хаоса встроена в мир, что она прослеживается везде, включая самые крайние варианты, выходящие далеко за пределы человеческой жизни, где бы даже самый ищущий ум не додумался бы искать – у ракообразных: лобстер исследует хаос (неизведанную территорию) и, если есть угроза, он укрывается в порядке (исследованная территория) [1. С.43]. Об этом знает даже лобстер, выросший в изоляции [1, С.44]. Иначе говоря, хаос и порядок настолько фундаментальны, что заложены биологически. Он проводит и параллель с мозгом, разделенном на два полушария, где правое полушарие – фактологическое, отвечает за восприятие бессвязных фактов, а левое – отвечает за объяснительные схемы, связывает их в единую картину, ищет им объяснения.

Противопоставляя порядок и хаос, Питерсон указывает, что это «рефлексия на тему дихотомии порядка и хаоса, характеризующая весь накопленный опыт» [1. С.89] и несмотря на то, что «рай служит обитаемым порядком, а змей играет роль хаоса» [1. С.89] это не противостояние добра и зла, плохого и хорошего, – нет, оба элемента имеют как положительную, так и отрицательную сторону:

«Положительная сторона хаоса в том, что это сама возможность, источник идей, мистическая сфера беременности и рождения. Его негативная сила в том, что это непроницаемый мрак пещеры, несчастный случай на обочине. Это медведица-гризли, страстно защищающая потомство, которая видит в вас потенциального хищника и разрывает вас на куски.» [1. С.83], «порядок, если зайти слишком далеко и потерять баланс, может проявиться и в разрушительной, ужасной форме, такой, как принудительная миграция, концентрационные лагеря, однообразие строевого шага, от которого с души воротит.» [1. С.83]

Хаос – потенциал порядка, «это также бесформенный потенциал, из которого Бог в Книге Бытия, в начале времен, взывал к порядку… Хаос — это свобода, страшная свобода. Порядок, напротив, — это исследованная территория.… — это место, где поведение мира совпадает с нашими ожиданиями и желаниями, место, где все вещи оказываются такими, какими мы хотим, чтобы они были» [1. С.77]. То есть хаос первичен, именно из него появляется порядок, поэтому «хаос — неизвестное — символически ассоциируется с феминным. Отчасти это потому, что все вещи, которые мы узнаем, изначально родились из неизвестности, так же как все существа родились от матерей. Хаос — причина, источник, ресурс, мать; материя, субстанция, из которой все сделано. Это то, что имеет значение, то, что случилось, — истинная причина мысли и коммуникации» [1. С.83].

Хаос и порядок подвижны, изменчивы, порядок получается из хаоса; хаос возникает внутри порядка:

«Дело в том, что хаос и порядок вечно чередуются и вечно совмещаются. Нет ничего настолько определенного, что не могло бы меняться. Даже у солнца есть циклы неустойчивости. Точно так же нет ничего настолько изменчивого, что невозможно было бы закрепить. Любая революция создает новый порядок. Любая смерть одновременно является метаморфозой» [1. С.52]. «когда все вокруг кажется безопасным, неизвестное может ворваться в жизнь, принимая неожиданно большие, пугающие размеры. И, напротив, когда кажется, что все пропало, новый порядок может родиться из катастрофы и хаоса» [1. С.30].

Питерсон не говорит об этом прямо, но применяя его объяснительные схемы, мы можем понять, как так получилось, что из метафизики выросла наука, а из столь разрушительного постмодернистского хаоса, появился самый настоящий метафизический порядок:

«Кажется попросту невозможным, даже для самого Бога, сделать ограниченное пространство полностью защищенным от всего внешнего — только не в реальности с ее необходимыми границами, окруженными трансцендентным. То, что снаружи, — хаос — всегда проползает внутрь, потому что ничто не может быть полностью ограждено от остальной реальности. Значит, даже самое безопасное пространство неизбежно таит в себе змею» [1. С.89], поэтому «не существует способа оградить некий изолированный участок от огромной окружающей реальности, сделать все и всегда внутри него предсказуемым и безопасным. С каким бы тщанием мы ни защищались, кое-что из того, от чего мы защищаемся, все равно снова прокрадется внутрь. Говоря языком метафор, змея неизбежно появится» [1. С.90].

И таких «змей» история знает не мало. Реформация, которая зародилась внутри христианского порядка; наука, выросшая из метафизики; метафизика, зародившаяся в самой глубине аналитической философии.

Д. Питерсон задается вопросом, каким же образом, хаос превращается в порядок? И ответ он находит в самой первой строке Евангелия — с помощью Слова:

«В христианской традиции Христос идентифицируется с Логосом. Логос — это Слово Бога. Это Слово превратило хаос в порядок в начале времен» [1. С.280].

Но это не в прямом смысле божественное слово, более того, это даже не то слово, которое мы постоянно употребляем в разговорах, в качестве импульсивных реакций, а такое слово, которое является результатом мышления.

Наша уникальность, наша божественность заключается как раз в том, что мы единственные кто способны мыслить:

«В конце концов, мы все, согласно Книге Бытия, созданы по Его образу и подобию. У нас есть полу-божественная способность к сознанию. Наше сознание участвует в «выговаривании» Бытия — в его создании с помощью Слова. Мы — версии Бога в низком разрешении. Мы можем создавать порядок из хаоса и наоборот — на свой манер, с помощью своих слов. То есть, может, мы и не сам Бог, но уж точно не ничто» [1. С.105], «согласно великой западной традиции, в начале времен Слово Бога превратило хаос в Бытие с помощью речи. В рамках этой традиции считается аксиомой, что мужчина и женщина созданы по образу и подобию Божьему. Мы тоже превращаем хаос в Бытие с помощью речи. Мы превращаем многообразные возможности будущего в реалии прошлого и настоящего» [1. С.287].

Таким образом, логос, слово, речь, мышление являются инструментами создания нашей действительности, нашего Бытия, которое определяет наш субъективный опыт. Такая позиция полностью согласовывается с нейрофизиологией человека, согласно которой, наши эмоциональные реакции определяются не самой ситуацией, а тем, что мы о ней думаем. Тут можно увидеть сходство со стоицизмом, в частности, с учением Марка Аврелия, чья книга «Размышления. К самому себе» пропитана подобными мыслями, которые указывают, что наше внутренне состояние – результат наших убеждений, а сами убеждения составляются нами самими в результате мышления:

«Сегодня я избег всякой напасти, вернее, я отринул всякую напасть, ибо она была не вне меня, а внутри — в моих убеждениях» [8. С.202].

Подводя промежуточный итог можно отметить, что Д. Питерсон из своего опыта клинического психолога, выводит важность субъективного опыта. Он обращает наше внимание на то, что донаучный мир был набором историй, в которые зашифрованы смыслы, наш субъективный опыт. Но в один момент наука дала нам так много, что мы переключили фокус своего внимания с метафизического (субъективного) мира на мир физический (объективный). Но этого оказалось недостаточно. Наши субъективные переживания все еще играют решающее значение, а это значит, что субъективный опыт (метафизический мир) преобладает над объективным миром, и как мы увидим далее, именно в нем находится то, что можно противопоставить человеческому страданию.

Таким образом, Д. Питерсон возвращает метафизический дискурс с новыми аргументами, делая ставку на субъективный человеческий опыт, который невозможно доказать, но который в то же время, никто из нас не может игнорировать.

ИЕРАРХИИ ДОМИНИРОВАНИЯ

Другой центральной идеей книги Д. Питерсона, является структура иерархий доминирования, которая является главным предметом атаки постмодернистов. Почему постмодернисты непримиримы с любыми иерархиями?

Во-первых, иерархия выстраивается в зависимости от ценностей, которые в свою очередь, определяются той или иной идеологией. Но раз нет объективных ценностей и существует полифония смыслов, то любая идеология является угнетением, навязыванием тех ценностей, которые выгодны угнетающему классу.

Во-вторых, любая иерархия, по мнению постмодернистов, репрессивный аппарат, где более сильные угнетают более слабых.

Из этих положений возникает и задача постмодернистов – деконструировать созданный угнетающим классом порядок, с целью освободить тех, кто находится внизу искусственно созданной иерархии.

Говоря языком самих постмодернистов, «все, что признано, должно быть взято под подозрение» (Ж. Лиотар) [11], поэтому необходимо всё проверить на прочность, «разобрать, разложить на части, расслоить структуры» (Ж. Деррида) [11].

Как верно заметила Воробьева Л.П., «человек постмодернистской эпохи уже ощутил на себе все «прелести» модернизма. Поэтому он начинает искать истину вне эпохи модернизма, не удовлетворяясь, естественно, и шкалой ценностей, предложенных новым временем. Увязнув в зыбких песках модернизма, постмодернистское сознание пытается выбраться на твердую почву» [4]. Но чтобы найти эту «твердую почву», мы должны проверять все основания, мы должны крушить все на своем пути до тех пор, пока не будем ощущать, что твердо стоим на ногах. Это и есть лейтмотив всей эпохи постмодерна, и в своем крушении постмодернисты настолько приучили нас искать врага и срывать с него маску, что мы не заметили, как стали искать врага даже там, где его нет.

В этом отношении аргументы Питерсона выступают в роли отрезвляющей пощечины, которая приводит нас (нашу эпоху) в чувство. Мы не можем пройти дальше в своем развитии, потому что заблудились в крайностях. Потому что нам это свойственно и история хорошо это показывает, в особенности это показал ХХ век.

В этот дискурс Д. Питерсон вносит новые аргументы, он последовательно излагает принципиально новый подход, показывающий, что культура – часть биологии; что иерархии доминирования – вечный аспект среды. Иерархии доминирования — это стержень, на котором строится и природа, и культура. И начинает он свою аргументацию с жизни…лобстеров! Лобстеры взяты не случайно: во-первых, это самые (или почти самые) древние существа на нашей планете; во-вторых, у нас одинаковая нейрохимия, более того, научные исследования человеческого мозга на уровне нейронов основаны на изучении лобстеров:

«Что поразительно, с лобстерами нас роднят не только поведение и опыт. Даже базовая нейрохимия у нас одинаковая» [1. С.55].

Д. Питерсон тщательно и в подробностях описывает то, как лобстеры осваивают новую территорию, борются за неё, как самки выбирают самцов, и приходит к выводу, что «принцип «Победитель получает все» в мире лобстеров работает так же, как в человеческих обществах, где топовый 1 % имеет столько же добычи, сколько низшие 50 %, и где богатейшие 85 человек имеют столько же, сколько низшие 3,5 миллиарда» [1. С.47], а это означает, что иерархии доминирования существуют в природе 0,5 млрд. лет.

В опыте ракообразных также присутствуют элементы хаоса и порядка: лобстер исследует территорию (хаос), и, если есть угроза, он укрывается в порядке (освоенном жилище) [1. С.43]. Об этом знает даже лобстер, выросший в изоляции [1. С.44].

Он показывает взаимосвязь между людьми и лобстерами, показывая, что этот общий порядок зашифрован даже в Библии:

«Иногда принцип Прайса называют также эффектом Матфея (Евангелие от Матфея 25:29), отсылая к, возможно, самому жесткому утверждению, которое приписывают Иисусу Христу: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется и то, что имеет». Если твои заповеди подходят даже ракообразным, сомнений в том, что ты Сын Божий, уже не остается» [1. С.48].

В главе «Природа природы» Д. Питерсон показывает допускаемые людьми ошибки в понимании природы и естественного отбора, что приводит к неправильной постмодернистской позиции. Он исходит из простого постулата: «Когда что-то эволюционирует, перемены должны быть основаны на том, что уже заложено природой» [1. С.51]. И это логично. Трудно себе представить, а скорее даже невозможно, что в природе существуют изменения, которые никак не коррелируют с аспектом среды. Он пишет, что несмотря на изменчивость материи, несмотря на множество вариаций, структуры остаются неизменны:

«Новые черты закладываются, а старые претерпевают некоторые изменения, но в целом все должно остаться неизменным. По этой причине скелеты крыльев летучих мышей, рук человека и плавников китов так удивительно похожи. У них даже одинаковое количество костей» [1. С.51].

Но изменчивость природы вносит некоторый хаос в понимание естественного отбора, и Питерсон это учитывает:

«Некоторые вещи меняются быстро, но они заключены внутри других вещей, которые меняются не так быстро… Листья меняются быстрее, чем деревья, деревья — быстрее, чем леса. Погода меняется стремительнее, чем климат. … Это хаос внутри порядка, что внутри хаоса, что внутри более высокого порядка. Наиболее реален тот порядок, который наименее изменчив, а это необязательно тот порядок, который проще всего увидеть. Наблюдая за листом, можно не разглядеть дерево. Наблюдая за деревом, можно не разглядеть лес. А кое-что самое что ни на есть настоящее, например, вечную иерархию доминирования, невозможно увидеть вообще» [1. С.53].

Иначе говоря, среда постоянно производит отбор по определенным качествам, которые меняются, в зависимости от существующего порядка. Но порядки бывают разного уровня (листья-деревья-лес). В этом случае, чем дольше он существует, тем больше природа отберет тех качеств, которые необходимы для выживания именно в таком порядке. И самый древний (почти вечный) порядок Д. Питерсон видит, как раз в иерархии доминирования:

«Природа — это та сила, которая отбирает, проводит селекцию. И чем дольше существует некая особенность, тем чаще ее должны отбирать — так и формируется жизнь. Неважно, что это за особенность — физическая, биологическая, социальная или культурная. Все, что имеет значение с точки зрения теории Дарвина, — это постоянство. А иерархия доминирования, социальная ли, культурная ли, существует уже полмиллиарда лет. Она постоянна. Она реальна. Иерархия доминирования — это не капитализм и не коммунизм, не военно-промышленный комплекс и не патриархат. Это и не человеческое творение — по крайней мере не в самом расхожем смысле слова. Это почти вечный аспект среды, и многое, в чем обвиняют его более эфемерные проявления, является лишь следствием его неизменного существования. Мы (о это суверенное «мы», «мы», которое существует с начала жизни!) живем в рамках иерархии доминирования долгое, долгое время. Мы боролись за свое положение еще до того, как у нас появились кожа, руки, легкие, кости. Мало что в этом мире так же естественно, как культура. Иерархии доминирования старше деревьев» [1. С.54].

Мы привыкли к тому, что естественный отбор осуществляется природой, но что из себя представляет эта «природа»? Что это за «среда, к которой адаптируются животные»? [1. С.52] Именно этим вопросом и задается Д. Питерсон. Он решает прояснить все элементы среды, влияющие на естественный отбор. По его мнению, «мы делаем слишком много допущений относительно природы, относительно среды, и это не может остаться без последствий» [1. С.52].

Первое допущение, которое Питерсон считает ошибочным, это то, что природа, или среда, это нечто только статичное. Он рассматривает среду диалектически, для него она одновременно и нечто статичное и динамичное. Если бы природа была «бесконечной и неизменной, то тогда эволюция – это бесконечная серия последовательных улучшений» [1. С.52]. Но по мере того, «как меняется среда, которая поддерживает существование видов, качества, которые делают индивида успешным в выживании и репродукции, тоже меняются. Следовательно, теория естественного отбора не подразумевает, что живые существа подгоняют себя под шаблон, создаваемый окружающим миром. Больше похоже на то, что живые существа соединяются с природой в танце» [1. С.53].

Иначе говоря, если среда, производящая отбор была бы статична, то наше совершенствование ограничивалось бы умением лазить по деревьям и охотиться. Пресловутое марксистское равенство первобытных племен, существовавших в условиях присваивающей экономике – иллюзорно. То, что неравенство явно не обозначено, не говорит о том, что его нет. Большая ошибка принимать не видимое за несуществующее. Кто-то неизбежно лучше кидал копьё, кто-то лучше распознавал следы животных, кто-то лучше лазил по деревьям и т.п., – иначе говоря, иерархии были в любые времена, но в разной степени проявленной.

Вторая ошибка – романтизировать природу. Питерсон обращает наше внимание на то, что малярия или СПИД, холода или засухи, влекущие за собой голод, тоже являются частью «среды». Это её негативная сторона. Благодаря «плохой» стороне природы мы строим свою культуру. То есть наша культура — это реакция на негативные стороны природы. И упуская это из вида, мы приходим к третьей ошибке – «будто природа – это что-то строго отдельное от культурных конструкций, которые возникли внутри неё» [1. С.54].

Таким образом, Д. Питерсон включает культуру в среду, проводящую отбор тех человеческих качеств, которые позволяют лучше приспособиться к существующему порядку.

Таким образом, напрашивается следующий вывод: иерархии доминирования – это стержень, на который нанизывается порядок, определяемый тем или иным качеством, который необходим именно в этой, существующей среде. Меняются качества – меняется и среда. Меняется среда – меняется и требуемое для наилучшего приспособления качество.

Углубляясь в рассмотрение вопроса о критерии неравенства, Питерсон обращается к философии Ж. Дерриды, говоря, что «почти невозможно переоценить нигилистическую и деструктивную природу этой философии … Она отрицает идею, согласно которой различия между вещами могут быть проведены по какой-либо иной причине, кроме как из-за грубой силы» [1. С.373].

И на такую философию Питерсон приводит контраргумент, понимание которого, по его мнению, отделяет философских мальчиков от настоящих мужчин:

«тот факт, что сила играет роль в человеческой мотивации, не означает, что она играет единственную или главную роль» [1. С.373].

Разворачивая эту мысль, Питерсон отмечает, что, если мы чего-то не видим, это не означает, что этого не существует. Мы ограничены своим знанием. Питерсон соглашается, что существует бесконечное количество интерпретаций, но он идет дальше, он продолжает эту мысль, дополняя её:

«Конечно, количество интерпретаций бесконечно — это все равно что говорить о бесконечном количестве проблем. Но количество жизнеспособных решений серьезно ограничено. Иначе жить было бы просто» [1. С.374].

Итак, иерархии доминирования – самый древний из существующих порядков, ему 0,5 млрд. лет., он существует везде, даже у ракообразных. Но по какому признаку выстраивается подобная иерархия в существующем порядке? Ответ Питерсона – компетентность, навыки и умения:

«В обществах, которые хорошо функционируют, — не в сравнении с гипотетической утопией, а на контрасте с другими существующими историческими культурами — компетентность, а не сила, является первичной детерминантой статуса. Компетентность. Умения. Навыки. Не сила. Это очевидно и иллюстрируется как примерами, так и фактами. Ни один человек с раком мозга не будет настолько настроен на равноправие, чтобы отказаться от услуг хирурга с лучшим образованием, лучшей репутацией и, возможно, с самыми высокими доходами» [1. С.376].

Таким образом, в дискурсе об угнетающей культуре Д. Питерсон предлагает поспорить не с ним, а с самой природой, с биологией. Он ставит вопрос, можем ли мы сказать, что одни лобстеры угнетают других? Угнетают ли ракообразные мужского пола ракообразных женского пола? Нет. Такова природа, таков вечный порядок. Сама структура иерархии доминирования – обусловлена самой природой, устройством мозга, гормонами. Она существовала задолго до появления человека. Она настоящая. Она реальна. Поэтому нельзя сорвать маску там, где её нет.

СМЫСЛ ЖИЗНИ

Если мы обратимся к истории, то увидим, что в каждую эпоху находились люди, которые предлагали некоторый рецепт «счастья». В христианстве это было предложение принять страдания за жизнь вечную: «И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» [Матф. 25:46].

Во времена Д.Локка, А.Р.Ж.Тюрго, Вольтера, на смену христианской идее, пришла идея «прогресса», которую можно выразить словами А.Р. Жака Тюрго:

«Интерес, честолюбие, тщеславие обусловливают беспрерывную смену событий на мировой сцене и обильно орошают землю человеческой кровью. Но в процессе вызванных ими опустошительных переворотов нравы смягчаются, человеческий разум просвещается, изолированные нации сближаются, торговля и политика соединяют, наконец, все части земного шара. И вся масса человеческого рода, переживая попеременно спокойствие и волнения, счастливые времена и годины бедствий, всегда шествует, хотя медленными шагами, ко все большему совершенству» [14. С.52].

Подобный «рецепт счастья» предлагает и Д. Питерсон в своих «12 правил жизни: противоядие от хаоса». Но по Питерсону, этот «рецепт» не обретения счастья, а развитие характера перед лицом страдания, перед нашими самыми большими страхами, в том числе – страха смерти (и это еще одна отсылка к стоицизму). Но почему нельзя обрести счастье? Потому что нельзя избавиться от страданий, согласно Питерсону, оно уже вкраплено в нашу жизнь, оно не от репрессивных систем, оно дано нам по умолчанию:

«мы уязвимы и смертны, боль и тревога — неотъемлемая часть человеческого существования» [1. С.34].

Он рассматривает различные варианты избавления от страданий, которые предлагал Л. Толстой, Ф. Достоевский, Ф. Ницше, А. Солженицын. И в своих поисках он приходит к выводу, что идея о том, что счастье, как истинное стремление человека, в кризисной ситуации может превратиться в насмешку. Он это описывает словами Солженицына:

«жалкая идеология “человек создан для счастья” выбивается первым ударом нарядчикова дрына» [1. С.29]

Поэтому нам нужен более глубокий смысл. Природу этого смысла Питерсон видит не в стремлении к счастью, а в развитии характера перед лицом страдания. Стремление к счастью – слишком абстрактно и эфемерно; развитие характера перед лицом страдания выглядит более реальным, конкретным и приземистым. Иначе говоря, если и можно что-то заложить в понятие «счастье», то это развитие себя через преодоление трудностей, – и в этом отношении Питерсон ницшеанец.

Но он идет дальше Ницше, заглядывая в бездну он разглядывает в ней структуру, которая позволяет найти нечто такое, что способно противостоять ей, позволяя адаптироваться к ней, а не убегать:

«Когда наступает пробуждение и некогда наивные люди распознают в себе семена зла, задатки чудовищ и источник опасности, хотя бы даже потенциальный, их страх уменьшается. У них появляется больше самоуважения. А затем они, возможно, начинают противостоять притеснениям. Они видят, что могут протестовать, потому что тоже ужасны. Они видят, что могут и должны восстать, поскольку начинают понимать, насколько чудовищными людьми иначе станут, подкармливая свое негодование, превращая его в самое деструктивное из своих желаний. Повторюсь: разница между способностью калечить и разрушать и сильным характером невелика. Это один из самых трудных уроков жизни» [1. С.67].

Нельзя противостоять чудовищу, если ты сам не нечто похожее. Разница между чудовищем, которое все разрушает и сильным характером заключается не в сути, а в назначении. Если вы рушите – вы чудовище. Если вы противостоите разрушениям, бездне, страданиям – у вас сильный характер. Это две стороны одной монеты, это результат нашего выбора, это архетипы личностей:

«Это личность или, еще точнее, выбор между двумя противоположными личностями. Это Шерлок Холмс или Мориарти…Это Авель или Каин, Христос или Сатана. Если это облагораживает Бытие, способствует установлению рая, значит, это Христос. Если это направлено на разрушение Бытия, на создание и пропаганду ненужных страданий и боли — это Сатана» [1. С.253].

В таком контексте, предостережение Ф. Ницше о том, чтобы не стать чудовищем, приобретает новый – положительный оттенок.

Страдание является ключевым понятием в философии Д. Питерсона. Подобно Декарту, он ставит под сомнение всё, ища нечто, в чем нельзя сомневаться: «В чем я не могу сомневаться? В реальности страдания» [1. С.252]. При этом он пишет, что изучения основ дарвинизма позволили ему преодолеть христианство, и тут мы приходим к некоторому силлогизму, что «рай» для него, это «то, что мы должны создать на земле» [1. С.96], преодолевая страдание, а ад — это состояние, «где вечно живут разочарованные и обиженные люди» [1. С.276].

И если «небеса не придут к нам сами» [1. С.109], то он предлагает построить их здесь, на земле:

«вы могли бы помочь направить мир, скорректировать его траекторию так, чтобы он чуть приблизился к Небесам, и чуть отдалился от ада. Однажды поняв, что такое ад, скажем так, исследовав его – особенно свой собственный, индивидуальный ад, — вы могли бы решить не ходить туда и не создавать его. Вы могли бы устремиться в другом направлении. По сути, вы могли бы посвятить этому жизнь. Это дало бы ей Смысл с большой буквы. Это оправдало бы ваше жалкое существование. Это искупило бы вашу греховную природу и заменило стыд и робость естественной гордостью и решительной уверенностью того, кто вновь научился идти вместе с Богом по райском саду [1. С.109] … Если вы перестанете лгать и будете жить в соответствии с тем, что говорит вам совесть, вы сможете сохранить благородство даже перед лицом величайшей опасности; … если вы живете правильно, сполна, вы откроете смысл настолько глубокий, что он защитит вас даже от страха смерти» [1. С.224].

Но что может развить характер? Что можно противопоставить страданию? И тут он снова находит некий срединный путь – если мы не можем избавиться от страдания, то нужно поставить ему что-то в противовес:

«Нам нужно что-то противопоставить страданию, которое свойственно Бытию» [1. С.34].

И Д. Питерсон предлагает противопоставить страданию ответственность. В книге этому уделено достаточно места, но лучше всего это можно выразить цитатой из одного его видео выступления:

«Люди говорят о правах, но не говорят об ответственности. Но ваши права – моя ответственность. Нельзя вести только половину этой дискуссии, но мы ведем. Вопрос в том, что вы игнорируете, если у вас только половина дискуссии? Вы игнорируете ответственность. Тогда вопрос: что вы игнорируете, если игнорируете ответственность? И тут может быть ответ: возможно, смысл жизни? Так это выглядит: вот вы, вы страдаете, что может оправдать это? Права!? Почти невозможно описать насколько это плохая идея. Ответственность! Вот что дает жизни смысл. Поднимите ношу, тогда вы сможете терпеть себя. Потому что посмотрите на себя – вы бесполезные, вам легко навредить, легко убить. Почему у вас должно быть самоуважение? Это история грехопадения. Выберите что-то и несите это. Сделайте это достаточно тяжелым, чтобы вы могли бы думать: «Да, каким бы я не был бесполезным, я могу перенести вот это, оттуда – туда» [17].

Питерсон говорит, что перед лицом страданий, заглядывая в ницшеанскую пропасть, мы должны:

«стоять прямо, расправив плечи, это значит с широко раскрытыми глазами принять ужасную ответственность жизни. Это значит решить добровольно трансформировать хаос потенциала в реальность пригодного для жизни порядка. Это значит принять бремя сознающей себя уязвимости, принять конец бессознательного рая детства, где конечность и моральность осмысляются лишь только смутно. Это значит добровольно принять жертвы, необходимые, чтобы создать продуктивную и осмысленную реальность. Говоря языком древних, это значит действовать так, чтобы ублажить Бога» [1. С.69].

Но как было сказано выше – трансформация хаоса в пригодный для жизни порядок, возможна только через сознание, через осмысленность. Он говорит, что есть всего два варианта: путь выгоды и путь смысла:

«Выгода — это следование слепому импульсу. Это краткосрочное приобретение. Оно ограниченное и эгоистичное. Оно ложью прокладывает себе путь. Оно ничего не принимает в расчет. Оно незрелое и безответственное. Смысл — это его зрелая альтернатива. Смысл возникает из взаимодействия между возможностями мира и структурой ценностей, действующей в этом мире. Если структура ценностей направлена на улучшение Бытия, явленный смысл будет жизнеутверждающим. Он обеспечит противоядие от хаоса и страдания. Он придаст всему значение. Он все сделает лучше» [1. С.253].

Чтобы построить Небеса на земле, необходимо действовать осмысленно. При этом невозможно создать осмысленную реальность без механизма жертвования, который в концепции Питерсона имеет важное значение. Но саму жертву он называет «отложенным удовольствием». Вся человеческая культура результат этого «отложенного удовольствия». Мы жертвуем чем-то в настоящем, чтобы получить что-то в будущем. Именно жертва привносит в наш опыт пространство-время. В этом и есть смысл культуры в её изначальном значении, произошедшем от слова «cultura», что означает возделывание, взращивание.

Тут Питерсон снова обращается к интерпретации Библейской истории, истории об Аврааме и Иссаке, в которой зашифрован этот глубинный опыт жертвы:

«иногда, когда дела идут нехорошо, причина не в мире. Причина в том, что мы больше всего ценим лично. … пора пожертвовать тем, что вы больше всего любите, чтобы стать тем, кем вы можете стать, вместо того чтобы оставаться тем, кто вы есть» [1. С.221].

Наполняя материей описанную абстракцию, можно сказать, что, не прикладывая усилий в настоящем, невозможно иметь здоровое и красивое тело в будущем, невозможно воспитать детей должным образом, невозможно развивать компетенции и т.д. Только отказ от чего-то ценного в настоящем, обеспечивает будущее процветание.

Как правило, в литературе о том, как изменить свою жизнь, читатель ждет конкретных указаний или хотя бы – успокоения в духе, «достаточно делать то-то и то-то», но Д. Питерсон обрубает такое понимание на корню, он пишет, что взять на себя ответственность Бытия, «требует многого. Это требует всего. Но альтернатива — ужас авторитарных убеждений, хаос разрушенного государства, трагическая катастрофа необузданного мира природы, экзистенциальный страх и слабость бесцельного человека — очевидно хуже» [1. С.36]. И это мощный аргумент против нигилизма, он согласен, с тем, что «жизнь — игра с нулевым выигрышем. Никчемность — ее условие по умолчанию» [1. С.131], но на этом он не ставит точку, он идет дальше, он говорит, что альтернатива еще хуже. Рассматривая самое популярное нигилистическое клише, он дает ему достойный отпор:

«Кто увидит разницу через миллион лет?» «Что ж, тогда все бессмысленно» — это неподходящий ответ. Подходящий — «Любой идиот может придумать временные рамки, внутри которых все бессмысленно». Неуместные разговоры не тянут на глубокую критику Бытия. Это дешевый трюк рационального ума» [1. С.131].

Итак, Д. Питерсон говорит, что страдание дано нам по умолчанию, от него нельзя избавиться, но ему можно что-то противопоставить, и ответ Питерсона – ответственность за собственное Бытие. Взяв на себя ответственность, мы развиваем свой характер. После чего мы становимся либо сильными, либо ужасными, в зависимости от того, следуем ли мы сиюминутной выгоде или жертвуем, чтобы получить потом; удовлетворяем ли слепой импульс или вкладываем в вечное. И тогда, когда мы взяли на себя ответственность, когда мы начали действовать осмысленно – мы корректируем мир, и в этом случае приобретаем смысл жизни, превосходящий всё. Только так мы обретаем самоуважение, мы начинаем собой гордиться, мы не чувствуем бессмысленность своего существования, – если значение нашего действия не умирает с самим действием, то оно обретает смысл. Смысл – это то, что выходит за пределы человеческой деятельности. Беря на себя ответственность за собственное Бытие, мы начинаем действовать, а действуя – обретаем смысл жизни превосходящий любые страдания.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Философия всегда крутилась вокруг отношений материи и сознания. Со времен науки, материалистическое воззрение начало сильно преобладать над сознанием, где последним гвоздем в крышку гроба стало учение Маркса и Энгельса, после которых общепринятой нормой стало поглощение сознания материей. Подобно тому, как в даосском символе одна змея поглощает другую, Питерсон является той самой белой точкой на черной змее, он вносит некий баланс между материей и сознанием, это тот самый срединный путь между порядком и хаосом, правыми и левыми, материей и сознанием, религиозно-верующими и дарвинистами, природой и культурой, смыслом и страданием.

Долгое время внимание человечества было сосредоточено на метафизике, но с приходом науки, фокус внимания переходит на материю, сосредотачивается на поиске объективной истины. И в этом поиске человечество заходит так далеко, что начинает разрушать абсолютно всё. При этом не замечает, что действительно важные вещи, которые не может игнорировать никто, скрыты в метафизическом мире. Именно на это обращает взор Д. Питерсон. Он переключает наше внимание на донаучный мир, на наш субъективный опыт, показывая, что нет ничего важнее него. Он анализирует этот опыт и приходит к выводу, что мир опыта, также, как и материи, состоит из мельчайших элементов, «двух подразделения Бытия» — порядка и хаоса. И они настолько фундаментальны, что присутствовали всегда и везде, что они заложены самой природой.

Питерсон ставит под защиту определенный тип неравенства, показывая, что оно естественно и является частью природы. Он показывает, что не всё есть угнетение, а что таковым является, не всегда основано на силе.

Он ставит диагноз всему человечеству и предлагает психотерапию. Он предлагает каждому взять ответственность за собственное Бытие. Он не обещает за это пресловутое «счастье», но он говорит, что только в этом случае человек будет настолько силен, чтобы противостоять страданию, которое есть неотъемлемая часть жизни. Он честен. Он не говорит, что будет легко, наоборот, он предупреждает, что это требует всего.

В вопросах метафизики, соотношения материи и сознания, репрессивности культуры, иерархий доминирования, неравенства и смысла жизни, – Питерсон ставит запятую там, где поставили точку такие великие мыслители как К. Маркс, Ф. Ницше, Л. Витгенштайн, Ж. Деррида и др. Он показывает, что существует нечто реальное и за пределами текста; что иерархии — это почти вечный аспект природы, той среды, которая производит эволюционный отбор; что метафизика – важная часть нашей жизни, которую никто не может игнорировать и которая сопровождает нас с самых древних времен; он обращает наше внимание на то, что в мире есть много вещей, которые мы можем противопоставить страданию. Он формулирует нашу главную задачу: искать срединный путь между хаосом и порядком.

Центральные идеи Джордана Питерсона: философский срез., изображение №3

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1) Питерсон Дж. 12 правил жизни: противоядие от хаоса. – СПБ.: Питер, 2019. – 464 с.

2) Боррадори Джованна. Американский философ: Беседы с Куайном, Дэвидсоном, Патнэмом, Нозиком, Данто, Рорти, Кейвлом, МакИнтайром, Куном. Перев. с англ. 2-е изд. перераб. – М.: Дом интеллектуальной книги, Гнозис, 1999. – 208 с.

3) Брайсон В. Политическая теория феминизма. – М.: Идея-пресс, 2001. – 304 с.

4) Воробьева Л.П. Модернизм и постмодернизм в эволюции массовой культуры: философский анализ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. – Ставрополь, 2006. — 169 с.

5) Гайденко П.П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. – СПб.: Университетская книга, 2000. – 456 с.

6) Деррида Ж. О грамматологии. – М.: Ad Marginem, 2000. – С. 512

7) Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. – М.: Интрада, 1996. – 256 с.

8) Марк Аврелий. Наедине с собой. Размышления. – М: Издательство «Э», 2016 – 448 с.

9) Маркс К. К критике Гегелевской философии права. // Интернет-архив marxists.org – [Электронный ресурс] (www.marxists.org/russkij/marx/1844/philosophy_right/01.htm). 26.05.2019

10) Ницше Ф. Сумерки идолов, или как философствуют молотом. // Сайт «Фридрих Ницше» – [Электронный ресурс] (www.nietzsche.ru/works/main-works/idols/). 28.05.2019

11) Платонов В.В., кан. философских наук, Образование как социокультурное система. – М.: ООО «Русское слово — учебник», 2013. — 232 с. [Электронный ресурс] (www.gumer.info/bogoslov_Buks/Philos/platonov/06.php). 14.09.2019

12) Талеб Н. Черный лебедь. – 2-е изд., доп., М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017. – 736 с.

13) Гоббс, Томас. Левиафан. – М.: РИПОЛ классик, 2016. – 672 с.

14) Тюрго А. Избранные философские произведения. – М.: 1937. – 190 с.

15) Фуко М. Интеллектуалы и власть. Избранные политические статьи, выступления и интервью. – М.: Праксис, 2002. – 384 с.

16) Simons D. J., Chabris С. Е Gorillas in our midst: Sustained inattentional blindness for dynamic events. Perception. 1999; 28, 1059-1074

17) Питерсон Дж. Лучшие моменты. [Электронный ресурс] // Видеохостинг youtube (www.youtube.com/watch?v=I9uj4o35ZuE) 26.09.2019

Источник: vk.com/@spotentia-centralnye-idei-dzhordana-pitersona-filosofskii-srez