31 мая 1892 года родился Константин Паустовский

Надо успеть записать. Малейшая задержка — и мысль, блеснув, исчезнет.
– Константин Паустовский. «Золотая роза».

Журналист Валерий Дружбинский, работавший у писателя литературным секретарём, сказал о нём: «Удивительно, но Паустовский ухитрился прожить время безумного восхваления Сталина и ни слова не написать о вожде всех времён и народов. Ухитрился не вступить в партию, не подписать ни единого письма или обращения, клеймящего кого-нибудь. Он изо всех сил пытался остаться и поэтому остался самим собой».

…хороший вкус — это прежде всего чувство меры.
– Константин Паустовский «Золотая роза»

Он всегда вступал на защиту деятелей культуры. Во время судебного процесса над писателями А.Синявским и Ю.Даниэлем Паустовский (вместе с К.Чуковским) открыто выступил в их поддержку, предоставив суду положительные отзывы об их творчестве.

В 1965 году он подписал письмо с ходатайством о предоставлении А. Солженицыну квартиры в Москве, а в 1967 году поддержал Солженицына, написавшего письмо IV Съезду советских писателей с требованием отменить цензуру литературных произведений.

…как мало в конце концов нужно человеку для счастья, когда счастья нет, и как много нужно, как только оно появляется.
– Константин Паустовский «Беспокойная юность»

Уже незадолго до смерти тяжело больной Паустовский направил письмо А.Косыгину с просьбой не увольнять главного режиссёра Театра на Таганке Ю.Любимова. За письмом последовал телефонный разговор с Косыгиным, в котором Константин Георгиевич сказал:

«С вами говорит умирающий Паустовский. Я умоляю вас не губить культурные ценности нашей страны. Если вы снимете Любимова, распадётся театр, погибнет большое дело».

Приказ об увольнении подписан не был.

Цитаты Константина Паустовского

***

Что такое талант? Трижды и четырежды труд. «Далекие годы»
***

Лучше одиночество, чем жизнь в клубке взаимных обид, утомительных и непонятных. «Далекие годы»

***

…когда слишком долго ждешь, то радость превращается в некоторую печаль.  «Далекие годы»

***

Простодушным людям нужны понятные ответы. Константин Паустовский «Беспокойная юность»

***

Тогда в поездах еще не было электричества. Горели свечи. В полумраке вагонов хорошо было представлять себе свое будущее, всегда заманчивое и разнообразное.  «Беспокойная юность»

***

Для родины всегда находишь любое оправдание, как и для матери. Только сыновьям дано понимание материнского сердца, проникновение в его скрытую ласковость, в его муку, в его небогатые радости. «Книга скитаний»

***

…вещи, созданные писателями, в значительной степени автобиографичны.  «Книга скитаний»

***

Жизнь каждого – безвестного и великого, безграмотного и утонченного – всегда таит саднящую тоску о другом, более радостном существовании. Так рождается тоска по раю, по стране обетованной, грезы поэтов, системы философов, переливающееся из одной эпохи в другую томление по недосягаемым краям. «О вещая душа моя! О сердце, полное тревоги, о, как ты бьешься на пороге как бы двойного бытия!…»  «Романтики»

***

В тысячный раз я почувствовал, что самое прекрасное в жизни выше моих сил.  «Романтики»

***

Умирают не только люди, но и народы и все человечество. Это – биологический закон. Человечество может дряхлеть, терять молодость, впадать в младенчество, у него перестанет свертываться кровь. Я не могу себе сейчас представить те чудовищные формы, в которые выльется это умирание, но мне кажется, что скоро человечество свихнется.  «Романтики»

***

Даже бедность должна быть красивой. Константин Паустовский «Оскар Уайльд»
Кто не испытал волнения от едва слышного дыхания спящей молодой женщины, тот не поймет, что такое нежность.  «Золотая роза»

***

В механике существует понятие «коэффициент полезности». Так вот, у человека этот «коэффициент полезности» ничтожен. Мы ужасались, когда узнавали, что паровоз выпускал на воздух без всякой пользы чуть ли не 80 процентов пара, который он вырабатывал, но нас не пугает, что мы сами «выпускаем на воздух» девять десятых своей жизни без всякой пользы и радости для себя и окружающих. «Книга скитаний»

***

Счастье людей почти не зависит от хода цивилизации. Счастье – категория вечная. Петрарка не был бы счастливее оттого, что услышал голос Лауры записанным на пленку. Цивилизация только тогда даст свои великолепнейшие плоды, когда народы – только сами народы и никто больше – будут хозяевами жизни и распорядителями своей судьбы. «Книга скитаний»

***

Как-то писатель Александр Степанович Грин решил подсчитать, сколько времени человек тратит в течение жизни на то, чтобы спрашивать «который час?». По его подсчетам, один этот вопрос отнимает у нас несколько дней. Если же собрать все ненужные и машинальные слова, какие мы произносим, то получаются целые годы. «Книга скитаний»

***

Я всегда удивлялся писателям, равнодушным к внешней обстановке, которая окружала их героев. Люди, вырванные из обстановки, казались мне ходячими схемами, наделенными одной редкой способностью, – они умели действовать и говорить вне малейшей зависимости от времен года, дождя или ветра, цветения садов или шторма у морских берегов, – вне зависимости от множества важных явлений, но как бы не имеющих цены для их внутренней жизни. Мне всегда казалось, что такие литературные герои не живые люди, а подопытные существа для писателей и драматургов, взятые этими последними для производства над ними жестоких экспериментов. Что скрывать, – даже Достоевский грешил этим. Он нарочито ставил людей в мучительные положения, придуманные в тиши сумрачного и темного кабинета. О событиях этих он писал с газетной обнаженностью.  «Книга скитаний»

***

Ильф был человеком неожиданным. Иной раз его высказывания казались слишком резкими. Но почти всегда они были верными. Однажды он вызвал сильное замешательство среди изощренных знатоков литературы, сказав, что Виктор Гюго по своей манере писать напоминает испорченную уборную. Бывают такие уборные, которые долго молчат, а потом вдруг сами по себе со страшным ревом спускают воду. Потом опять молчат и опять спускают воду все с тем же ревом. – Вот точно так же, – сказал Ильф, – и Гюго с его неожиданными и гремящими отступлениями от прямого повествования. Идет оно неторопливо, читатель ничего не подозревает – и вдруг, как снег на голову, обрушивается длиннейшее отступление – о компрачикосах, бурях в океане или истории парижских клоак. О чем угодно. Я спорил с Ильфом. Мне нравилась манера Гюго. Я думал тогда – и думаю это и сейчас, – что повествование должно быть совершенно свободным, дерзким, что единственный закон для него – это воля автора. Писатель может менять ритм, характер и окраску повествования как ему будет угодно. Об этом и о многом другом мы говорили в сумрачной столовой.  «Книга скитаний»

По материалам: Источник